20:49 

Flam Flam
О любви

Пэйринг или персонажи: м/м, м/м
Рейтинг: PG-13
Категория: слэш
Жанры: романтика, юмор(?), флафф, повседневность, hurt/comfort, er, омегаверс

Саммари: маалеееееехонькая зарися по омегаверсу про любовь и чмокечмоке


"...And I fell in love instantly."

Давид любил омег, очень любил. Омеги красивые, милые, часто воспитаны очень хорошо, в отличие от, к сожалению, альф, которым из-за их половой принадлежности позволяли быть оборванцами — Давид был уверен, что каждый человек должен вести себя достойно. Кроме того, у омег — обычно более мягкие голоса, а их самих преодолевало желание оберегать, даже если они сильны. А они, разумеется, сильны, ничуть не слабее альф. Только не все разделяли точку зрения Давида.
Но самой любимой вещью для него был запах омег: нежный, сладкий, даже когда они не текли, что, разумеется, смущало и возбуждало, а просто каждый день — и у каждого малыша свой неповторимый запах. Для Давида любой омега был малышом — потому что малыши такие же прелестные. Когда-нибудь, возможно, даже такой неловкий, немного благородный и уважительный альфа кому-то бы понравился. Давид был бы счастлив держать чьи-нибудь теплые руки в своих, целовать чьи-нибудь веки и прижимать кого-нибудь к себе, вдыхая вновь и вновь этот божественный запах.
Омеги его класса внимания на него не обращали, но Давида это ничуть не расстраивало: в девятом классе люди должны думать об учебе, а не о том, к кому бы пристроиться на ближайшую ночь. Малыши из его окружения, к тому же, не были слишком искренни и романтичны, скорее походили на "однодневок", какими их называли альфы, мерзко гогоча. Давида коробило от такого описания, но факт оставался фактом: его идеальный маленький омега, скорее всего, не существует.
А после первых экзаменов их параллели немного объединили, потому что очень многие ушли в колледжи. Но только не он.
— Вишневский здесь? — спрашивал их классный руководитель жаркого первого сентября, стоя около из школы и смотря в список учеников, оказавшихся в новом десятом. Они переговаривались между собой, а он стоял практически особняком.
— Здесь, — тихо ответил он, скорее задумчиво, но кричать и не нужно было, ведь он находился прямо перед лицом учителя.
— Вебер? — Давид услышал, как за его спиной руководитель параллельного класса точно так же проводил перекличку. — Вебер! Нет его, разве? Он всегда приходил.
— Да вот же он, фюрер, — чьей-то гогот и писк — из толпы практически выбросили этого самого Вебера. Одноклассники Давида обернулись и пустили несколько смешков — но только не он.
Давид ненавидел насилие и никогда его не поддерживал.
---
Мальчик по имени Роман Вебер перевелся в класс Давида и уже второго сентября пришел на занятия в их кабинет. Кто-то смотрел на него недоуменно, кто-то с интересом, но, разумеется, и кто-то — с насмешкой. Давид не встречал этого юношу и не был с ним знаком — даже не догадывался о его существовании. Вебер, очень тихий юноша, на которого Давид, как, в общем-то, на любого другого человека, не обращал особого внимания, сидел на последней парте его же ряда, на том же варианте, и писал все контрольные по математике на "отлично" — это было подтвержденным учителями слухом. Отличников в классе любили, потому что у них можно было списывать. Давид предпочитал не трогать бедного человека, к тому же, он был достаточно умен, чтобы заработать свои оценки самостоятельно.
— Гляди, — по-дружески пихал его в бок Май, миленький солнечный бета, местный активист, ведущий колонку в какой-то городской молодежной газете. Они с Давидом смотрелись вместе забавно, с различными зрачками одного и радужками — другого. — Такой же тихоня, как ты. Познакомься с ним, я слышал, он неплохой парень.
— Я это и так вижу, — отвечал Давид и не смотрел в сторону кажущегося забитым омеги. — Да и зачем мне с ним знакомиться? Использовать для уроков — и чего-либо другого, — он грозно посмотрел на пошевелившего бровями Мая, — я его не собираюсь, а просто так подходить я не хочу. Дайте вы покоя хоть одному ученику в этом несчастном классе.
— Кто "мы"-то? — улыбку с лица Мая стереть было невозможно. — Я здесь один.
— Уже не один, капитан, — послышался голос Марка, буквально лучшего друга и действительно кореша Мая. Вместе они были чем-то невероятно дружным, задиристым и смешным. Этот тощий рыжий бета, тряхнув кудрями, повесил на кулаке бумажный пакетик перед лицом друга. — Держи, мелкий обжора. А то достал ныть каждый день о том, какой ты голодный. Только попробуй это все сожрать до первого урока, я заставлю тебя это выблевать. И будешь есть по расписанию.
— Марк! — словно и не услышав этих слов — странный он все-таки —, Май чрезмерно обрадовался парню и, едва тот приземлился на стул рядом с ним, прямо перед партой Давида, его быстро чмокнули в уголок губ. Марк поморщился.
— Содомит проклятый, распускаешь здесь свои гейские вирусы. Ты же бета, нормальный человек, должно быть стыдно. Фу на тебя. Мне придется провести с тобой интенсивный курс лечения из порки, молитв и стояния на горохе. Три подхода по десять. Жду тебя сегодня у меня в шесть, — ехидно улыбнувшись, он сначала почесал Мая за ухом, что тому нравилось до безумия, а после начал щекотать его и тыкать пальцами в живот. Май едва не выронил так любовно сжимаемый пакет с горячими, едва купленными Марком булочками. Одну он все же укусил и упал виском на выпиравшие сверх воротника футболки ключицы Марка; тот усмехнулся, как делал всегда, но не стал прогонять юношу, вместо этого обернулся на Давида. Май ехидно смотрел на него, Вишневского, жуя свою булочку.
— О чем трепались? О своем, женском?
— Почти, — Давид вздохнул и перевернул страницу учебника. Зачем он вообще читает математику?
— А ты чего к тому омежке не подкатишь? — неожиданно спросил Марк, ткнув длинным тонким пальцем, похожим на один большой коготь монстра, в сторону новенького. Май чуть не подавился и захихикал. Он в точности повторял его же слова несколько минут назад. Давид старался не терять самообладания.
— Вы сговорились, что?
— Да расслабься, герой-любовник, я слышал, что этот придурок тебе говорил. Он же орет так, что его мои родственники в Ирландии услышали. Все, Вишневский, теперь не отвертишься, твой омежка все слышал и сейчас уже придумывает имя вашему четвертому ребенку.
Марк с Маем одновременно улыбнулись, подавляя смех, и стукнули друг друга кулаками. Марк, впрочем, на долю секунду перехватил руку Мая и прижал к своим губам, прикрыв глаза и враз растеряв свое глупое выражение. Май краснел и выглядел, как идиот, но чертовски милый идиот — в этом заключалась цель.
— Не такой уж ты и натурал, — подытожил Давид, но едва-едва улыбнулся. Он был рад за этих двоих. Они друг друга стоили.
— Так мне можно, — он встрепал волосы Мая, но потом ему это понравилось и он начал вертеть их в разные стороны назло, окончательно испортив чью-то прическу. — Он, слава богу, от меня не залетит и не течет каждый триместр. Я бы его сразу бросил. Нет, ты представь, сколько ему сухих салфеток дарить. Я тебя, Май, конечно, люблю, но на такие жертвы пойти не готов.
Он почти смеялся. Давиду нравилось то, как они общались. Им было хорошо.
— Ах, ты, ско... — так же весело вскочил Май и уже почти стукнул рыжую макушку, но Марк подался вперед и, придержав его за подбородок, поцеловал. Май сидел с раскрытыми глазами, но его пальцы медленно сомкнулись в кулаки и опустились. Давид спокойно смотрел на то, как они целовались, даже не жалея о том, что у него нет своего Мая. Нет. Такого добра ему не нужно.
Марк отстранился немного и с улыбкой посмотрел на смуглое лицо своего комрада. Тот едва заметно краснел на ушках. Марк погладил его губы большим пальцем.
— Мммм, вкус спермы твоего брата.
Давид негромко смеялся, но не с шутки Марка, а с того, как на нее реагировал Май.
---
Течных омег в школе никто никогда — практически никогда — не слышал. Для юных учеников это было слишком опасно, альфы могли воспользоваться безотказностью любого омеги. Мальчики пользовались одеколонами, разработанными для их пола специально, чтобы запах их течки не был слышен чутким носам альф. Разумеется, это не могло дать стопроцентного результата, но все придумывали свои методы, а этот решал проблему на ноль целых и девять десятых как минимум.
Рома очень тяжело переживал течки, начавшиеся в девятом классе. Его гинеколог говорил об этом не как об отклонении, но как о варианте нормы. Разумеется, у каждого течного омеги выделяется смазка, феромоны, дающие неповторимый сигнальный для альф запах, но... у Ромы все было гипертрофировано. Настолько, что дальше некуда. Когда он тек, то мог не вылезать из ванны, размазывая все то, что из него выделялось, и даже не передвигался по дому, потому что на чрезвычайно сильный, сладкий запах, конечно, реагировал и опекун Женя. Альфа. Роме было очень тяжело, потому что от возбуждения у него дрожали ноги. Он даже не лез на стены, у него просто не было на это сил. Тряслись колени... Женя его жалел. Женя носил затычки в носу и ухаживал за своим маленьким подопечным, делая все возможное, чтобы он мучился не так сильно. Рома стыдился своей неконтролируемой похоти, но одно "но" мешало ему пуститься во все тяжкие. В присутствии другого, чужого ему, альфы, он сохранял самую малость рассудка. Перед ним все еще был выбор, поддаться невыносимому соблазну и развести ноги перед тем, кто стоял ближе, чем три метра, или все же убежать. Он читал, он знал, что очень немногие омеги были на это способны, из тех, кто тек "средне" и "хуже среднего". Они не были продажными или шлюхами, но... природа награда их этим. Возбуждение Роме же приносило физическую боль.
Он даже не думал, что его течка начнется в октябре. Она была нестабильна, и он не мог ее высчитать. Но между ног стало очень скользко, немного зудяще, и прямо посреди урока он с ужасом понял, что течка началась. К счастью, еще только началась. Его запах еще был слабым. Достаточно слабым, чтобы, отпросившись в уборную и сорвавшись с места, держа на плечах рюкзак, вызвать всеобщее внимание одним только этим поступком. Дрожавшими руками он набирал номер Жени.

В классе переговорились. Учитель посмотрела на закрытую дверь.
— Что с Ромой, ему плохо? Кто-нибудь знает?
Давид сидел один за своей партой, и его нос не забивал запах соседа-омеги, призванный как раз для того, чтобы не почувствовать чью-то деликатность. Давид был одним из тех, кого можно было назвать ребенком с чрезвычайно острым обонянием, острым даже для альф и омег.
Он неожиданно даже для себя поднял руку.
— Я могу сходить за ним.
Учитель отправила его незамедлительно. Нечасто дети выбегали из кабинетов вот так. Должно быть, действительно что-то серьезное.
А проблема была в том, что Вебер, пробежавший мимо него, оставил за собой в воздухе шлей едва уловимого запаха. Давид почувствовал его отчасти и благодаря своему одиночеству. Запах... такой сладкий. Соблазнительный. Его хотелось вдыхать снова и снова, и Давид даже на несколько секунд прикрыл глаза. Выйдя из кабинета, он, словно ищейка, ориентируясь на этот нежный запах, недостаточно сильный, чтобы его возбудить, но приятный, чтобы заинтересовать, следовал за одноклассником. Это его естественный запах? Давид не замечал никогда. Такой... такой восхитительный. О таком он и мечтал.
Рома нашелся, неожиданно, в уборной для альф. Давид приблизился и услышал чей-то голос.
— Какой ты сладкий, малыш. Наверное, так тяжело быть одному сейчас, да? Хочешь, я скрашу твое одиночество...
— Н-нет, — Рома пищал, тихо шептал, а Давиду казалось, что он плакал. — Пожалуйста... п-пожалуйста, не надо, н-нет... — он тихо стонал.
Давид зашел в уборную и увидел, как одиннадцатиклассник, смуглый рыжий парень (вместе со своим черноволосым другом-бетой другом проводивший кампанию на продвижение их к посту заместителя и директора на один день), целовал Роме шею, прижав того к стене, упершись коленом меж его чуть пухловатых — таких милых, подумал Давид — ног. Он залезал рукой под длинную рубашку и, по всей видимости, трогал маленького омегу за грудь. Конечно, за что же еще.
В нос Давида ударил этот запах, но теперь он усилился, значительно усилился, и у Давида едва не подкосились ноги от возбуждения. Этот течный малыш тек так сладко, как, наверное, никто бы не смог — Давид и не чувствовал никого другого раньше.
Одиннадцатиклассник, по всей видимости, и позарился на это сокровище. Вот только Рома пах так чисто, только своей собственной течкой — он наверняка девственен. Так жаль было бы в качестве своего первого партнера ему иметь случайного парня в туалете. А он и не хотел. Рома пытался упереться своими маленькими кулачками в плечи парня, Рома жалобно пищал "не надо", но не сопротивлялся, потому что попросту не мог, потому что от желания, но не к этому альфе, у него дрожало все тело.
— Что же ты, котенок? Неужели не хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо? Тебе не придется так страдать. Будет очень, очень приятно.
— Не хочу... не хочу, п-пожалуйста, пусти меня, умоляю... а-ах! — чужие зубы прикусили его нежный, чертовски чувствительный сосок, и он закрыл рот ладонью, расставляя ноги, практически готовый сдаться. По щекам у него текли слезы, далеко не счастья тому, что его беспомощностью мог воспользоваться кто угодно.
— Ну хватит. Будь послушным омегой, ты же такой милый мальчик, — парень гладил его влажные губы, а малыш засасывал верхнюю фалангу его пальца, а щеки, его щеки... и уши тоже — они пылали так, как ни у кого никогда не пылали. Давид слабо покраснел и неожиданно понял, что все это время стоял и просто смотрел на то, как его одноклассника хотели совратить. А он в это время любовался маленьким животиком и наверняка гладкой и мягкой смуглой кожей, за которой однозначно ухаживали. Любовался чужими большими зелеными глазами, аккуратным округлым носиком и, черт возьми, такой соблазнительной задницей. Ножками, именно ножками, ведь это и есть настоящий малыш, которые бы сейчас Давид развел, не раздумывая.
Но ведь альфам легче держаться, чем омегам.
Не отдавая себе отчет уже ни в чем, сведенный с ума запахом мальчика, на которого до недавнего времени не обращал внимания, Давид ворвался из коридора в саму уборную комнату, оттащив одиннадцатиклассника, так настойчиво снимавшего штаны с Ромы. Дыхание участилось. Парень смотрел на него своими зелеными глазищами и надменно улыбался. Давид не предпринимал ничего, а Рома, увидев его, пискнул, сжался, сводя ноги, но не в силах сделать больше хоть что-то.
— О, привет, малец. Захотел отлить? Мы тебе не помешаем, не переживай, — и голос у него насмешливый.
— Не помешаете, говоришь? — Давид выдохнул про себя и решил, что сейчас другого выхода нет. — Ты какого хрена на моего омегу полез?
Он удивился своих слов сам, как удивился и одиннадцатиклассник.
— Твоего? — он шумно втянул носом воздух, насквозь пропитанный запахом Ромы, перебивавшим даже извечный аромат никотина, стоявший здесь. — Твой омега тобой и не пахнет, мальчик. О, — парень заметил, что его оппонент был неслабо возбужден. — Так ты просто сам хочешь ему вставить, — он засмеялся. Очень неприятно засмеялся. — Да, на твоем месте я бы тоже сказал, что он мой, чтобы его отбить. Чуешь, да, чуешь, как пахнет? Целочка. И такой сладкий. Не отдам я тебе его, жеребец, скачи в свой табун, — и снова засмеялся, расстегивая ремень.
Давид только подумал о том, что этот парень лишит Рому девственности, что заставит его плакать и подмахивать ему только из-за чертовой природы, создавшей омег таким. Давид был не самым сильным альфой, но... любил омег. Так чертовски сильно любил омег, просто обожал, а малышей из своих фантазий он мог бы носить на руках вечно. Омеги, хрупкие, нежные, ласковые, и такие... такие похожие на Рому. Только это придало ему сил. Кем бы он был, если бы не заступился за этого малыша?
— Только попробуй его тронуть, — он схватил одной рукой рыжего за длинные волосы, кулаком второй прописал под дых. Давид не хотел драки. Он не любил махать кулаками и причинять другим боль. Он просто схватил Рому за руку и помчался с ним вон оттуда. Он бы поднял его и с легкостью донес сам, но тогда бы вдохнул его запах у самого его тела и уже не смог бы остановиться. Он не хотел изнасиловать этого мальчика. Он вообще не хотел никого насиловать. Давид никогда не встречался с течным омегой, а держаться оказалось так трудно. У него плыло перед глазами, как, точно, и у Ромы.
Он привел его в уборную для омег и оставил там. Извинился. Потом извинился еще раз, отошел как можно дальше, извинился и убежал. На другой этаж. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и глотнул воздуха, покраснев до кончиком ушей. Разве омеги сопротивляются во время течки?

В конце урока он, сидя на первом этаже, видел, как Рому выводил из школы, обняв за плечи, альфа. Обняв, только за плечи, не проявляя к столь сильно пахнущему цветочку никакого внимания. И не был напряжен, не скрывался. Но точно альфа. Давид думал и о том, что это, наверное, его отец, потому что Рома не пах никем, кроме себя, но разве мог быть отец так молод?
В классе он сказал, что Рому рвало, и он ушел с родителем. Как ни странно, именно это же доложил опекун учителю.
---
— Роман?.. — Давид присел на стул рядом с одноклассником и посмотрел на то, как тот аккуратно оформлял иллюстрациями свой конспект. Так красиво, выверенно с математической точностью, почти идеально.
Давид вообще и не планировал подойти к нему. Он не обращал внимания на маленького омегу даже после того, как тот вернулся, перетерпев течку. Его не было четыре дня. Он вел себя, как ни в чем не бывало, но в классе шептались, что Самойлову из "а" кто-то дал прямо по кишкам в туалете. Только это напрягало Давида. Ему чудился прелестный запах, ему виделись мягкие изгибы мальчишеского тела, влажные губы и розовые ушки, но он не мог и не имел желания беспокоить Рому. Он все еще не хотел его использовать. И он все еще надеялся на его покой. Ему самому так было легче, и ни он не поднимал глаз на Рому, ни Рома на него.
Однако Марк с Маем решили, что после такого — он им все рассказал, чтобы сбавить напряжение — они должны уже жениться. Май, причем, пообещал устроить им целое любовное путешествие, а Марк — распиздеть всем в школе о том, как Давид пялился на задницу местного тихони, мечтая туда засадить, но ни одного, ни второго не произошло. И если за Марка он и не переживал — не такой это был человек, чтобы друзей подставлять —, то Май действительно мог попытаться их свести. Прежде, чем это могло произойти, Давид должен был произвести на Рому не столь негативное впечатление.
Но едва чужие зеленые глаза, невинные, спокойные, с тайной нежностью на глубине, посмотрели на его нос, он откашлялся и прошел к своему месту.
А на следующий день к нему сел никто иной как Вебер.
Вездесущие кореша присвистнули и повернулись к ним обоим. Марк собирался смеяться с Давида, а вот Май уже пускал в ход свой болтливый язык.
— Боже, что за прелестное создание, — говорил он с искренней улыбкой, смотря на Рому. — Ромочка, у тебя глаза как настоящие драгоценности. Такие красивые, даже блестят.
Он почувствовал, как Марк болезненно щипнул его за пятую точку, и образумился.
— Ай, больно. Минутку, Давид, это должен был сказать ты!
Никакого сценария у них не было. Вот только Давид сидел уже несколько минут и любовался руками Ромы, так что восхищаться стал Май.
Рома смущенно улыбнулся и несмело протянул руку.
— Черт, — словно так и представившись, тот пожал крохотную — едва не потерял сознание от умиления — ладошку в своей, длинной. — Т-то есть, прости, Давид. Давид Вишневский.
Рома хихикал, потому что он и так знал имена своих одноклассников.
Они сидели и смотрели друг на друга, как люди, встретившись взглядами, не могли их друг от друга оторвать. Зачарованно.
— Глупенькие, а теперь вы должны по...мммфгх!
— Мы тоже должны, — за секунду до его последнего слова пробормотал Марк и, чтобы заткнуть это болтливое, раздражающее, любимое, сожравшее все его нервы солнце, поцеловал. Май не то чтобы был против. Май совсем не был против.
— Ты... очень приятно пахнешь, — неожиданно сказал Давид; Марк и Май, застыв, прижавшись друг к другу губами, скосили на него взгляд. Марк был очень даже не прочь посидеть в такой позе, потому как кое-то к нему наклонился, а он теперь мог лежать ладонями на его ягодицах. Очень удобное и теплое место для его рук. Идеальное. А вот Рома смутился. — Можно?.. — Давил приподнял его руку, и Рома, покраснев, кивнул. Давид прижался носом к его запястью, блаженно закрыв глаза, и принялся вдыхать запах с каждого из маленьких пальчиков, со всей ладошки, еще раз запястья, даже выше. Он остановился, когда, увлекшись, едва не коснулся губами шеи Ромы. Покраснев, он отстранился. Рома был очень смущен.
— М-мы... может... мы сходим куда-нибудь? Я ведь... еще благодарен тебе, — это он шепнул совсем тихо.
— И мы, мы тоже сходим! — встрял неугомонный Май, сидя уже на коленях Марка, который задремал на его спине, обхватив руками его талию. Они были самой безумной парой изо всех на памяти Давида. И этим очаровательны. — Правда, Марк?
— Ммм, нет, — ответил тот через сон.
— Это значит да. Так что, когда?
— Зачем вы с нами? — спросил Давид, а Май сделал такое лицо, словно это было самой очевидной вещью в мире и только его тормознутый друг ее не понимал.
— Как это зачем? Вот позовешь ты его под венец на первом же свидании, а потом у вас будет брачная ночь, он ребенка родит, а тебе работать придется, чтобы семью содержать. Ну или наоборот, а ты в декрете. Кто тогда будет в школу ходить? На ком мне за это вот, — кивнул на посапывавшего Марка, — отыгрываться? Ну нет. Я свою девственность берегу и твою, Давид, беречь буду.
— Ой, только не надо, как свою, Май, мы же не хотим, чтобы нашего дорогого Давида тоже твой брат совратил, — проснувшись, Марк крайне довольно улыбнулся, а в этот раз с реакции Мая рассмеялся Энкиду. Давид вслушался и понял, что влюбился.

@темы: слэш, оридж, омегаверс

URL
   

веселая барахолка

главная